Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После начала масштабных блокировок онлайн‑сервисов и борьбы с VPN в России власти стали открыто критиковать даже люди, которые раньше никогда этого не делали. Многие впервые со времени большой войны с Украиной задумались об эмиграции. Политологи отмечают: режим подошел к черте внутреннего раскола. Жесткий курс на ограничение интернета, который продвигает ФСБ, вызывает недовольство технократов и значительной части политической элиты. Ниже — разбор возможных последствий этого курса.
Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового мира
Оснований говорить о нарастающих проблемах у российского режима стало заметно больше. Граждане давно привыкли к тому, что число запретов постоянно растет, но в последние недели новые ограничения вводятся настолько стремительно, что общество просто не успевает к ним приспосабливаться. При этом запреты все сильнее затрагивают повседневную жизнь.
За два десятилетия россияне привыкли к удобной цифровой инфраструктуре. Пусть ее часто сравнивали с «цифровым ГУЛАГом», зато огромное количество услуг и товаров можно было получить быстро и относительно комфортно. Даже первые военные ограничения почти не сломали эту модель: заблокированные Facebook и X (Twitter) в России и раньше не были массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а пользователи мессенджеров легко мигрировали, в том числе в Telegram.
Теперь этот привычный цифровой мир начал рушиться буквально за несколько недель. Сначала последовали продолжительные сбои мобильного интернета, затем был заблокирован Telegram, а пользователей стали загонять в госмессенджер MAX. Потом под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение заговорило о пользе «цифрового детокса» и важности «живого общения», но это явно расходится с реальностью глубоко цифровизированного общества.
Что это означает для политики, до конца не понимают даже внутри самой системы. Курс на ужесточение цифрового контроля реализуется в специфических условиях: инициатива исходит от ФСБ, у нее практически нет политического прикрытия, а исполнители на нижних этажах власти зачастую сами скептически относятся к новым запретам. Над всем этим — Владимир Путин, который плохо ориентируется в особенностях цифровой среды, но в целом одобряет предлагаемые силовиками решения, не вдаваясь в детали.
В результате ускоренное введение интернет‑запретов сталкивается с негласным саботажем на уровне исполнителей, вызывает открытую критику даже среди лоялистов и раздражает бизнес, местами — до паники. Общему недовольству добавляют топлива частые и масштабные технические сбои: операции, которые вчера казались простейшими — вроде оплаты картой, — неожиданно становятся невозможными.
О том, кто именно виноват в происходящем, еще предстоит спорить, но для рядового пользователя картинка очевидна: интернет периодически не работает, файлы не отправляются, связи нет, VPN «падает», оплата картой не проходит, наличные не снять. Проблемы потом исправляют, но чувство незащищенности остается.
Политические риски накануне выборов
Нарастание недовольства совпало по времени с подготовкой к выборам в Государственную думу. Исход плебисцита предсказуем, но для власти важнее другое — провести голосование без сбоев и скандалов в условиях, когда контроль над общественным нарративом ослаб, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сконцентрированы в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в раскрутке MAX и с политической, и с финансовой точек зрения. Но они привыкли к автономии Telegram — к сложившимся там закрытым сетям, правилам игры и привычным каналам влияния. Сегодня практически вся электоральная и информационная коммуникация сосредоточена именно в этом мессенджере.
MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб, как и происходящая там политическая и информационная активность, часто тесно связанная с бизнес‑интересами. Для представителей власти использование госмессенджера означает не только рабочую координацию с силовиками, но и резкий рост собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Тенденция, при которой силовики постепенно подминают под себя внутреннюю политику, появилась не вчера. Однако за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не Вторая служба ФСБ. Там, несмотря на враждебное отношение к иностранным цифровым платформам, демонстративно раздражены тем, как именно спецслужбы с ними борются.
Кураторов внутренней политики тревожит растущая непредсказуемость и сокращение их влияния на развитие событий. Решения, определяющие отношение общества к власти, принимаются в обход их вертикали. Дополнительную неопределенность создают туманные планы Кремля по войне в Украине и непонятные дипломатические маневры.
Как готовить кампанию, когда очередной технический сбой может за сутки перевернуть общественные настроения, а также когда неясно, пройдет ли голосование в условиях мира или продолжения боевых действий? В таких обстоятельствах упор смещается к чисто административному принуждению, где идеология и нарративы утрачивают значение. Это неизбежно сужает поле для маневра у политического блока.
Война дала силовым структурам шанс продавливать удобные им решения под предлогом защиты безопасности в максимально широком понимании. Но чем дальше, тем очевиднее, что эти шаги ухудшают безопасность более конкретную: для жителей прифронтовых регионов, бизнеса, чиновничества.
Ради цифрового контроля жертвуют жизнями людей, которые не успеют получить оповещение об обстреле в заблокированном мессенджере, интересами военных, испытывающих перебои со связью, и малым бизнесом, который не может выжить без онлайн‑рекламы и продаж. Даже задача проведения пусть и несвободных, но убедительных выборов — то, что напрямую связано с выживанием режима, — отходит на второй план по сравнению с задачей установить полный контроль над интернетом.
Так возникает парадокс, когда не только общество, но и отдельные сегменты самой власти ощущают себя более уязвимыми именно из‑за усилий государства по тотальному контролю. За годы войны в системе почти не осталось противовеса ФСБ, а роль президента все больше напоминает позицию наблюдателя, склонного попустительствовать силовикам.
Публичные высказывания главы государства подтверждают, что спецслужбы получили полный карт‑бланш на новые ограничения, но в то же время демонстрируют: президент далек от понимания цифровых процессов, не чувствует их нюансов и не стремится разбираться.
Конфликт интересов внутри системы
При этом и для самой ФСБ нынешняя конфигурация не идеальна. Несмотря на заметное усиление силового крыла, российский политический механизм в институциональном смысле сохранил довоенную структуру. Сохранились влиятельные технократы, определяющие экономический курс, остались крупные корпорации, обеспечивающие бюджет, и внутриполитический блок, который расширил свое влияние за пределы России, поглотив курируемые ранее другими центрами направления. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без согласия этих игроков и вопреки их интересам.
Отсюда главный вопрос: кто кого переиграет? Сопротивление части элиты подталкивает ФСБ к еще более жестким шагам. Сам факт несогласия провоцирует силовиков удваивать усилия и перестраивать систему под свои задачи. Ответом на публичные возражения лоялистов с высокой вероятностью станут новые репрессивные кампании.
Дальше все будет зависеть от того, приведет ли усиление давления к росту скрытого и открытого сопротивления внутри элиты — и если да, сумеют ли силовики с ним справиться. Неопределенности добавляет представление о стареющем президенте, который не предлагает ясного пути ни к миру, ни к военной победе, слабо ориентируется в происходящем и не стремится вмешиваться в работу тех, кого считает «профессионалами».
Главное преимущество главы государства всегда заключалось в ощущении силы. Ослабевший лидер не нужен никому, включая силовой блок. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране входит в активную фазу.
