Война в Иране показала пределы влияния России и ослабление позиций Кремля

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для российского руководства и наглядно продемонстрировал, насколько сократилось влияние Москвы на ключевые мировые процессы.

Президент России Владимир Путин практически не фигурировал в дипломатических усилиях вокруг иранской войны, лишь изредка делая заявления без видимого эффекта. Это показательно отражает реальные масштабы влияния России — разительный контраст с агрессивной риторикой её наиболее активных представителей.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет вывод: несмотря на громкие заявления, сегодняшняя Россия превращается в державу второго ряда, чаще реагирующую на чужие решения, чем формирующую повестку. При этом, хотя страна остается опасным игроком, её влияние при принятии крупнейших мировых решений заметно сократилось.

Спецпредставитель президента Кирилл Дмитриев регулярно атакует западные государства на фоне напряжённости в отношениях с США, называет происходящее шансом для «перезагрузки» диалога Москвы и Вашингтона и связанного с этим урегулирования войны в Украине.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других заявлениях Дмитриев называл руководителей Великобритании и ЕС «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совета безопасности Дмитрий Медведев выступает в схожем ключе, но в ещё более резкой форме.

Задача такой риторики очевидна: попытаться льстить представлению о «особой роли» США, принизить Лондон, Париж и Берлин и усилить любые трещины внутри НАТО. Однако реальные факты о положении самой России выглядят гораздо менее выгодно.

Эксперты указывают, что Россия оказалась в положении экономически проблемной страны, втянутой в затяжную и крайне дорогостоящую войну, последствия которой для общества могут оказаться долговременными. Аналитики ЕС отмечают, что отношения Москвы и Пекина носят глубоко асимметричный характер: Китай обладает значительно большей свободой манёвра, тогда как Россия выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом государства НАТО в ряде случаев демонстрируют независимость даже по отношению к США, как это проявилось в дискуссиях по иранскому кризису, несмотря на недовольство американской администрации. Встает вопрос: способна ли Москва столь же свободно возражать Пекину, от которого сегодня сильно зависит?

Одновременно Европейская комиссия сообщает, что доля российского газа в импортных поставках ЕС сократилась с 45% в начале войны до примерно 12% к 2025 году, а также утверждён курс на поэтапный отказ от оставшегося импорта. Фактически Европа демонтирует ключевой рычаг газового давления, который Россия использовала десятилетиями. На этом фоне выпады Дмитриева и Медведева в адрес Европы выглядят скорее проекцией собственных слабостей.

Российские чиновники пытаются демонстрировать уязвимость Британии, Франции и Германии, тогда как фактическое положение показывает иное: именно Россия скована войной в Украине, ограничена зависимостью от Китая и стремительно теряет своё значение как основного энергетического партнёра Европы. Громкие заявления в таких условиях становятся не признаком силы, а признанием уязвимости.

Характерной особенностью последнего обострения вокруг Ирана стало то, что важную роль в урегулировании и подготовке следующих этапов переговоров сыграл Пакистан. Именно через Исламабад проходили ключевые усилия по согласованию прекращения огня.

Россия при этом не оказалась в центре этих дипломатических процессов — даже несмотря на то, что речь шла о будущем одного из последних союзников Москвы на Ближнем Востоке. Это подчеркивает, что к Кремлю не обращаются как к незаменимому кризисному посреднику: у него недостаточно доверия и авторитета, чтобы брать на себя ведущую роль.

Сообщения о возможной передаче Россией разведданных иранской стороне для ударов по американским объектам в регионе не вызвали серьёзной реакции в Вашингтоне — не потому, что такую информацию сочли невероятной, а потому, что она не влияния на общий баланс сил. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве между Россией и Ираном также не стало настоящим оборонительным союзом: ни одна из сторон фактически не готова предоставить другой гарантии военной помощи.

Наиболее ощутимый для России эффект от кризиса вокруг Ирана носит экономический, а не стратегический характер. Доходы Москвы выросли из‑за скачка цен на нефть, связанного с перебоями в Персидском заливе и временным смягчением американских санкций в отношении российского сырья.

До этого экспортные поступления резко просели, бюджетный дефицит становился всё более болезненным, а дополнительные нефтяные доходы оценивались в потенциальное удвоение основных налоговых сборов от нефти в апреле — приблизительно до 9 млрд долларов. Для российской экономики это заметное, но краткосрочное облегчение.

Однако подобная ситуация не является подтверждением статуса глобальной сверхдержавы. Это пример оппортунизма, а не проявление устойчивых рычагов влияния. Страна, которая выигрывает только вследствие изменения курса Вашингтона, остается зависимой от внешних решений. Такой выигрыш легко может обернуться убытком при изменении политической конъюнктуры.

Ключевой долгосрочный вызов для Москвы связан с всё большей зависимостью от Китая. Аналитики Европейского института исследований безопасности подчёркивают наличие «резкого дисбаланса зависимости», обеспечивающего Пекину «асимметричную стратегическую гибкость».

Китай может менять политику, если сочтёт издержки слишком высокими, а Россия располагает гораздо меньшими возможностями для манёвра. Особенно с учётом того, что бюджету нужны доходы от экспорта нефти в условиях санкций, и значительная часть этих поставок переориентирована на китайский рынок для финансирования военных расходов, в первую очередь войны против Украины.

В этих условиях разговоры о некой «антизападной оси» не отражают реальную иерархию. Россия занимает в отношениях с Китаем подчинённое положение, а не статус равного партнёра. Это, вероятно, будет заметно и на фоне предстоящего визита президента США Дональда Трампа в Пекин, перенесённого на май: для Китая приоритетом остаётся выстраивание стабильных отношений именно с Вашингтоном как ключевым соперником.

Стратегическое партнёрство с Россией важно для Пекина, но остаётся вторичным по отношению к управлению отношениями с США, от которых напрямую зависят такие темы, как Тайвань, безопасность в Индо‑Тихоокеанском регионе, глобальная торговля и инвестиции. Российская внешняя политика всё заметнее ограничена рамками, которые фактически задаёт Китай, а это трудно совместить с образом державы, претендующей на ведущую роль в мире.

Несмотря на это, у Путина остаются инструменты влияния, даже если они не меняют глобальную архитектуру безопасности. Россия способна усиливать гибридное давление на страны НАТО — через кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и эскалацию угрожающей риторики, включая более прямые намёки на ядерный потенциал.

Москва может попытаться нарастить давление на Украину на фоне новых наступательных операций и дипломатического тупика, активнее используя новые виды вооружений, в том числе гиперзвуковые системы. Также возможно углубление неформальной поддержки Ирана по мере затягивания конфликта, что потенциально повышает стоимость участия США в ближневосточных процессах, но одновременно рискует сорвать любой прогресс в контактах Вашингтона и Москвы по Украине и санкциям.

Эти шаги представляют собой серьёзную угрозу для соседей и партнёров России, но остаются, по сути, тактикой «спойлера» — поведения игрока, способного помешать и усложнить ситуацию, но не задающего самостоятельно правила игры, не диктующего повестку и не обладающего подавляющим экономическим или военным превосходством.

У российского руководства остаются определённые «карты», однако речь идёт скорее о возможностях для блефа и дестабилизации, чем о ресурсах, которые позволяют уверенно определять исход ключевых международных кризисов.

На экономическом фронте продолжается давление на российский нефтяной сектор. Масштабные атаки украинских беспилотников по объектам топливно‑энергетического комплекса уже привели к заметному сокращению добычи нефти в России. По оценкам, в апреле производство могло снизиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями начала года.

Если сравнивать с концом 2025 года, падение добычи оценивается в 500–600 тысяч баррелей в сутки. Это подрывает стабильность доходной части бюджета и вносит дополнительную неопределённость в планы по финансированию военных и социальных расходов.

Параллельно обсуждаются новые ограничения для граждан России, принимавших участие в боевых действиях против Украины. В Евросоюзе рассматривается инициатива запретить въезд таким лицам на территорию государств‑членов. Ожидается, что соответствующие предложения будут вынесены на обсуждение Европейского совета в июне текущего года, что добавляет ещё один слой последствий для участников войны.